Юрист священник

Юрист священник

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

На интервью к священнику Михаилу Богатыреву я хоть и ненамного, но опаздывала. Было страшно неудобно: «Батюшка — юрист!» — сказали мне накануне встречи, поэтому батюшка представлялся педантичным, в данный момент с неодобрением поглядывающий на часы. Я с трепетом открыла дверь кабинета юридического отдела, ожидая укоряющей тишины…

— Проходите! Подождете две минуточки? Я отцу Анатолию (о. Анатолию Страхову, настоятелю Свято-Никольского храма на Елшанском кладбище.— М.К.) документы подготовлю,— от компьютерного стола приветливо обернулся батюшка, и оказалось, что это тот отец Михаил из Покровского храма, о котором прихожане говорят: «Простой батюшка, добрый!».

Я, конечно же, согласилась подождать и две минуточки, и сколько будет нужно, потому что это уже и был ответ на мой первый вопрос: как работает священник-юрист? Оказалось, что работает он в совершенно стремительном темпе, одновременно печатая, подписывая, сверяясь с архивом, отвечая на телефонные звонки и.т.п.

— Епархиальное управление как юридическое лицо — полноправный участник гражданско-правовых отношений. А это рождает необходимость юридического оформления объектов недвижимости, трудовых отношений (только в самом управлении работает более 100 человек плюс подразделения), гражданства (в Духовной семинарии обучаются воспитанники из Казахстана, Украины, Молдавии, даже Чехии) — батюшка говорит всё так же, с улыбкой, но речь его — это именно речь профессионального юриста: каждое слово на своем месте, ничего лишнего и всё терминологически выверено. Уточняю: «Вы сначала стали юристом, а потом — батюшкой?».

— Да, в 1989 году, после армии я поступил на первый курс Саратовского юридического института (сейчас это Академия права),— кивает головой отец Михаил.— В 1994 году его закончил, и до 2001 года работал на государственной службе в правоохранительных органах, занимался правоприменительной практикой. Потом пришел в епархию юристом «в штатском». И уже во время этой работы, задумываясь о смысле жизни, о ее цели, попросил у Владыки Лонгина благословения учиться в семинарии. Учился, конечно, заочно. В 2006 году был рукоположен во диакона, через год — во иерея. В настоящее время служу в саратовском Покровском храме и несу послушание сотрудника юридического отдела Саратовской епархии. Как семья отнеслась к переменам? Жена у меня человек думающий, верующий, так что она очень даже хорошо отнеслась.

Юридическая работа в Церкви и для Церкви началась у отца Михаила с оформления в собственность епархии Покровского храма. Все мы слышали, что культовые сооружения государство должно передать Церкви — но действие это, простое и понятное на словах, в реальности обрастает огромными трудностями. Первая состоит в том, что фактически все культовые объекты в государстве были… бесхозными. А «передать объект» — это значит переоформить документы на него; если же документов нет и не было…

— Очень много культовых сооружений вообще не числится на балансе какой-либо государственной организации,— говорит отец Михаил,— и в этом нет ничего удивительного. Ведь когда после революции у Православной Церкви начали отбирать недвижимость, юридически это никак не оформлялось. А потом, после 1991 года, приняли обратное решение: возвратить. И тоже юридически это никак не было оформлено. Поэтому сейчас у нас такая задача: оформить все культовые учреждения как собственность Саратовской епархии, независимо от их состояния.

Те, кто хоть каким-то образом имел отношение к недвижимости, может представить гигантский объем и сложность этой работы, связанной с истребованием справок (в том числе и исторических), запросов, получения в органах самоуправления различных решений, постановлений, а также технической документации… Но всё бы ничего — дорогу, как говорится, осилит идущий. Вот только Саратовская епархия в этом процессе отстала лет на 10–15. В стране волна передачи церковной собственности прошла в девяностых годах. Сейчас, когда все объекты недвижимости имеют рыночную стоимость, сделать это гораздо труднее.

— Когда встал вопрос о возвращении наших зданий в центре города, на нас просто смотрели с непониманием: как это так — бесплатно вернуть? — вспоминает отец Михаил.— Взять, например, храм во имя Митрофания Воронежского у кинотеатра «Победа», Крытый рынок. Возвратили, но это стоило огромных усилий. И это еще не самый сложный случай — дело в том, что по ряду объектов передача затрудняется тем, что они сейчас уже являются собственностью других лиц, а вопросы частной собственности решаются очень тяжело. Полковой храм во имя святого Александра Невского на улице Московской в Саратове: исторически это епархиальное здание, но им сейчас владеет фирма по продаже компьютерной техники, и со своей собственностью она не планирует расставаться. Такая же история и со зданием киновии на улице Октябрьской, которое принадлежит сейчас Нижневолжской студии кинохроники. Но мы будем делать всё зависящее, чтобы оно служило на благо церкви. А потребность в зданиях у епархии велика: нет своего помещения, например, у православной гимназии, занятия идут на двух удаленных друг от друга площадках.

— А 30-я школа? — удивляюсь я,— ведь это тоже церковное здание до революции было, приходская школа при Покровском храме?

— Это была богадельня,— уточняет батюшка,— и строилась она на церковные деньги. Все архивные документы по этому поводу есть. Передача этого объекта имеет свои сложности, но мы этот вопрос всё равно будем решать и добьемся возвращения здания его историческому владельцу — Саратовской епархии. Кстати, раз уж мы затронули «школьную тему», хочу обратить внимание: все юридические вопросы, касающиеся образовательной сферы,— это совершенно новое направление для епархиальных юристов. Лицензирование, получение аккредитации, оформление текущей документации, взаимодействие с различными надзорными инстанциями… Всё это приходится осваивать. Всего год назад в нашей епархии открылась первая православная гимназия (а в Калуге, например, их уже девять), так что это — только начало.

Много работы у юридического отдела, много работы у отца Михаила. Вот сейчас идет оформление храма в Узморье Энгельсского района; оформляются земельные участки строящихся саратовских храмов; не прекращается небезызвестная тяжба по семинарскому подвалу, который оказался в собственности постороннего частного лица и др. Тома документов по каждому объекту недвижимости готовятся в прокуратуру, в арбитражные суды, в суды общей юрисдикции. Интересно, как встречают в «присутственных местах» светских структур священников?

— Сегодня — нормально, без удивления. Ну, а поначалу приходилось сталкиваться с непониманием,— вспоминает отец Михаил.— Говорили: как это так, батюшка, и вдруг занимается оформлением собственности. Но в цивилизованном обществе все юридические вопросы надо решать цивилизованным путем, мы же законопослушные граждане.

Мне всё хотелось расспросить батюшку-юриста о самых интересных случаях. Но он сразу сказал, что случаи «все интересные, неинтересных нет». И объяснил: до недавнего времени Церковь у нас в стране не просто была отделена от государства, а полностью выбита из гражданско-правовых отношений. И когда она начала вливаться в правовое поле, выяснилось, что многие вопросы попадают в правовой вакуум: законодательством не предусмотрено, что есть такой субъект хозяйствования — Русская Православная Церковь со своей спецификой. Отсюда и правовые казусы в сфере недвижимости, земельных отношений, налогов, которые приходится распутывать епархиальным юристам. Не уводит ли юридическая дорога от пастырского служения?

— Я прежде всего священник, а уж потом юрист,— ответил отец Михаил.— Поэтому пастырское служение — главное для меня, а юридическая работа — послушание, порученное Управляющим епархии.

…Любая работа складывается из череды дел, проблем, достижений. И так — день за днем, неделя за неделей, на протяжении той долгой дороги, что мы привыкли обозначать словами «профессиональный путь». Но каждая профессия имеет и свою сверхзадачу. Строитель оставляет людям здания, композитор — мелодии, художник — картины. Какой след должна оставить работа юриста, и какова «сверхзадача» юриста епархиального?

— Для людей, которые придут работать после нас, мы должны оставить упорядоченное и оформленное хозяйство епархии,— ответил отец Михаил,— чтобы можно было работать не на «собирание», а на реставрацию и преумножение. Ведь каждый наш «объект недвижимости» — это храм Божий.

— Ой, батюшка, я Вас тут без обеда оставила! — расстроилась я, посмотрев на часы.

От традиционных «с часу до двух» осталось всего несколько секунд.

— Не беспокойтесь, я на обед не хожу. Сельскому батюшке два часа сюда добираться надо, и если он приедет к табличке «ушел на обед, буду через час» — это же неправильно. Да, отец Иоанн?

Я обернулась. В дверях, улыбаясь, ждал окончания интервью настоятель храма в Новых Бурасах отец Иоанн Ковач.

Газета «Православная вера» № 19 (375) за 2008 год.

eparhia-saratov.ru

Опасные шлепки. Психолог, священник и юрист о физических наказаниях детей

Чем грозят безобидные, на первый взгляд, физические наказания, почему иногда послушание опасно и к чему может привести закон о декриминализации побоев в семье, рассказывает «АиФ-Волгоград».

В начале февраля президент РФ Владимир Путин подписал закон о декриминализации побоев в семье — теперь тем, кто впервые уличен в физическом насилии в отношении близких, смягчили наказание — им грозит не уголовная, а административная ответственность. Речь идет исключительно о действиях, которые не нанесли вреда здоровью, в том числе и о так называемых шлепках детям.

Данные поправки в уголовный кодекс вызвали немало споров, в том числе очередную волну дискуссий о воспитании детей. Одни сочли, что родителям распустили руки, а другие, напротив, считают закон негуманным по отношению к ним: ведь заработать судимость за простой шлепок расшалившемуся чаду по-прежнему не так уж сложно. «АиФ-Волгоград» решил поговорить о том, допустимы ли физические наказания детей, с психологом, священнослужителем, а также обсудил особенности закона с юристом.

Бесполезные наказания?

Неделя современного ребенка еще с дошкольных лет расписана по дням: английский, уроки музыки, спортивная секция. Родители мечтают об успешной карьере для своего чада, а потому прививают не только знания, но и лидерские качества — без них сейчас не пробиться. Но все усилия и затраты могут быстро свестись к нулю, если роль кнута в воспитании играют физические наказания, утверждают детские психологи. И даже безобидные, как кажется родителям, шлепки «за дело», могут запросто разрушить планы на светлое будущее.

«Любой удар со стороны родителя, даже не болезненный — это всегда большой стресс для ребенка, как бы он ни повел себя дальше — замолчал ли, продолжил ли капризничать, неважно. Для него это потрясение, которое он в любом случае запомнит, — поясняет детский психолог Наталья Орешкина. — Одно из самых распространенных заблуждений родителей: если ребенок после пары хороших шлепков стал вести себя так, как надо, значит, он понял, что делал неправильно, извлек урок. Нет, в его голове сложилась совсем иная связь. Он больше не поступит так, чтобы его не ударили снова».

Шлепки, подзатыльники, равно и как и более тяжелые побои не имеют воспитательного эффекта, а лишь вселяют чувство страха, говорит психолог. И даже если мы добиваемся хорошего поведения, такой способ «общения» обязательно заявит о себе в будущем.
«Мы часто удивляемся: почему многие дети не стремятся к успеху? Да потому, что на пути к нему неизбежно будут промахи, а ребенок с детства старается избегать неудач, так как боится наказания», — продолжает Наталья Орешкина.

Впрочем, многие считают психологов чересчур категоричными: мол, одно дело раздавать подзатыльники направо и налево за любую провинность, а другое – отшлепать в исключительных ситуациях, когда других способов унять ребенка не находится. В какой семье такого не бывает? Но специалисты настойчивы: это скользкая дорожка.

«Если недопустимость физических наказаний не обозначена в семье, в какой-то раз родитель может попросту не рассчитать силы — например, будучи в состоянии аффекта от капризов ребенка, — поясняет Наталья Орешкина. — В психологии есть понятие «круга насилия». В нем сила увеличивается, а время сокращается. Как думаете, муж, который пару раз ударил жену, на этом остановится? Нет, побои становятся сильнее и происходят все чаще. С детьми действует тот же закон — постепенно жестокость становится оправданной и допустимой для того, кто бьет».

В зоне риска

Особенно опасны физические наказания для мальчиков, а вдвойне — для тех, кого воспитывают матери-одиночки. Даже шлепки, помимо страха, вселяют ребенка чувство вины, объясняет психолог. Мужчине по природе такое чувство не свойственно, но ребенок с ним растет. И уже взрослым он станет искать себе спутницу жизни, которая будет это чувство эксплуатировать. Таким образом этот выросший мальчик практически лишается шанса на здоровую семейную жизнь.

Еще одна группа особого риска — подростки. С детьми переходного возраста любой подзатыльник — опасное оружие, считает Наталья Орешкина. «Подростки и так чувствуют себя чужими, а физическое воздействие дает им ощущение, что вы их отторгаете. И если с маленькими детьми отрицательный эффект такого «воспитания» может быть отсрочен, то с подростком вы рискуете сразу же получить серьезный протест, который может закончиться плачевно».
Безобидные «шлепки» и более серьезные побои стоят в тесном соседстве, утверждает Наталья Орешкина. И есть огромная вероятность того, что допустимость первых постепенно приведет к более жестоким порядкам. Потому многие психологи не склонны так четко отделять насилие, не принесшее физического вреда, и более серьезное.

«Когда родитель позволяет себе ударить ребенка? Когда он не знает, что еще можно сделать? — подытоживает психолог. — Но стоит помнить, что в любом случае он имеет дело с плодами своего воспитания. Ребенок не родился капризным, непослушным. И раз он ведет себя неправильно сейчас, значит, в прошлом уже была своершена ошибка. Шлепки не помогут ее исправить, а лишь станут новым неверным шагом».

Не побои, а наказание

Впрочем, в спорах о воспитании ребенка немало сторонников иного взгляда на физические наказания. Главный аргумент тех, кто не против таких методов в том, что они традиционны для нашего общества, а кто-то спешит отметить, что христианской религией такое воспитание даже поощряется.

«В святом писании, действительно, есть слова о том что «аще отец любит сына, то биет его», — говорит протоиерей Николай Пичейкин, кстати в прошлом самбист, а теперь отец двух девочек и пяти мальчиков, также борцов. — Но часто их интерпретируют неправильно. Здесь мы имеем дело со старославянским языком, а если переведем на современный русский, то вместо «биет» получим «наказывает», от слова «наказ». А ведь наказ — это не побои, а указание пути, направления».

Однако отшлепать ребенка за непослушание церковью вовсе не возбраняется, уточняет он. Конечно, лучше действовать убеждением, но не всегда дети ему поддаются, и тогда требуется некое усилие.

«Если ребенку дважды было сказано не делать что-то, а он все равно продолжает, можно и слегка ударить. Бывает, что это не только позволительно, но даже необходимо. Если в какой-то момент не накажет родитель, то в будущем накажет жизнь и общество. Лучше, если близкий научит его не совершать того, что может привести нежелательным последствия. И, конечно, тут не совсем корректно определение «бить», все же тут родитель наказывает, указывает путь, а не бьет».

Главное, подчеркивает протоиерей Николай, чтобы в доме в целом была правильная атмосфера. «Если ребенок чувствует заботу, растет в любви, то он, конечно, воспримет такое вдруг понадобившееся наказание правильно», — отмечает он.

Право на воспитание

Заслуженный юрист России, доктор юридичекских наук и адвокат с многолетним стажем Светлана Казаченок считает, что закон, несмотря на поправки, распускает руки вовсе не сторонникам домашнего насилия, а сторонникам ювенальной юстиции. Ведь и за первый шлепок для родителей предусмотрено наказание, хоть и административное.

С сентября 2016 года, когда ввели уголовную ответственность за побои в семье, сразу возникло множество прецедентов, в том числе в отношении благополучных семей, делится юрист. Новый закон не меняет ситуацию кардинально, ведь привлечь к уголовной ответственности за обычный шлепок все еще можно, пусть и не с первого раза — были бы желающие наводить порядки в чужой семье.

«Даже в нынешней редакции данный закон противоречит Конституции РФ м Семейному кодексу — родитель обязан воспитывать ребенка, — поясняет Светлана Казаченок. — Безусловно, мы не говорим о побоях до ран и синяков, такие действия подлежат наказанию, и это даже не обсуждается. Но давайте будем честными: в каком количестве семей в нашей стране ребенка не шлепали по «мягкому месту»? Давно доказано, что лучший метод воспитания — метод кнута и пряника. И если мы хотим вырастить достойного члена общества, необходимы запретительные меры. А ребенок в силу возраста не всегда понимает такие запреты на словах».

Кроме того, остается в законе и коррупционная составляющая, считает Светлана Казачонок. «Наличие или отсутсвие побоев и ответственности за нее определяется во многих случаях субъективно, — уточняет юрист. — А потому при желании можно «расправиться» с неугодными гражданами, забрав у них детей. За границей, где ювенальная юстиция в действии, есть ужасающие примеры. Так, в Австралии подростка изъяли из семьи, где ему запрещали бесконечно сидеть за компьютером, и передали в другую, где взрослые взяли на себя обязанность не мешать подростку проводить время в виртуальной реальности. И мы с такими законами тоже можем довести все до абсурда. Не стоит забывать, что у нас другие традиции, другой менталитет. И ювенальная юстиция в том виде, в котором она существует на Западе, нам категорически не подходит».

www.vlg.aif.ru

Екатеринбургский священник и юрист Владимир Зайцев – об оскорблении чувств верующих, строительстве храмов и часах Патриарха

Екатеринбургский священник Владимир Зайцев в своё время руководил миссионерском отделом екатеринбургской епархии, курировал воинственное «Православное студенческое братство» и прочно держал РПЦ в информационной повестке региона еще в те времена, когда СМИ всей страны не обсуждали часы патриарха и идеи Всеволода Чаплина. Теперь он служит в храме святителя Иннокентия Московского в центре Екатеринбурга и одновременно является соучредителем абсолютно светской юридической конторы, небольшой офис которой спрятан в запутанных недрах комплекса «Кольцо Екатерины». В шкафу у Владимира Зайцева висят деловой костюм юриста и ряса священника. Но с журналистом Znak.com он встречается в футболке с флагом Новороссии. Это еще одна ипостась Зайцева: он рьяно болеет за идеи ДНР и ЛНР и недавно оскандалился, без разрешения правящего архиерея публично благословив уральских ополченцев на командировку на Донбасс.

Юристы от Бога

– Как вы сочетаете светскую карьеру юриста и работу священника?

– Совсем недавно на престольный праздник в наш храм приезжал епископ Нью-Йоркский Николай. Он совершал богослужение вместе с американскими клириками, которые все по субботам и воскресеньям несут службы у себя на приходах, а в будни работают на «светских» должностях. С ним был протодиакон Александр, который живет в Чикаго. Он – детский врач, терапевт. И для русской церкви это – нормальное будущее.

– Но для РПЦ это нехарактерно.

– Пока нет. Востребованность духовенства еще велика, и прихожане имеют возможность содержать приход и священника. Но тем не менее даже в нашем городе несколько человек совмещают светскую и церковную деятельность. Недалеко от нас находится Уральский институт бизнеса, отец Александр Миняйло – ректор этого института. Можно вспомнить отца Сергия Вогулкина, который был заведующим кафедрой Медицинской академии.

– Почему вы работаете именно юристом?

– После ухода с поста руководителя миссионерского отдела епархии я получил несколько образований, в том числе юридическое. Мы с моим научным руководителем решили знания применить в практической плоскости. Основной наш учредитель, Виктор Викторович Круглов, заведующий кафедрой земельного и экологического права Юридического университета, – прихожанин нашего прихода Иннокентия Московского.

У нас на улице Вайнера висит рекламный плакат, которым мы гордимся, там сказано: «Юристы от Бога». Это не потому, что мы самые крутые юристы, но мне просто захотелось, чтобы на улице Вайнера было большое слово «БОГ». Ну и заодно наша реклама.

– Это не является спекуляцией на теме церкви?

– Нет, вот просто захотелось, чтобы на улице было слово «Бог». Кстати, юридическая деятельность родила нынешнее церковное богословие: например, Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст были юристами, риторами. Эта деятельность не противоречит ни нравственным, ни каноническим установкам РПЦ. У нас в учредителях, помимо меня, есть еще два священника.

– Бизнес – довольно жесткая среда. Бывают ситуации, когда в этой работе ваши христианские принципы заставляют вас поступать так, а не иначе?

– Разве что в отношениях с государством, особенно в области уплаты налогов (смеется). Приходится чаще вспоминать о своей совести и всём остальном. С другой стороны, каждый разумный человек понимает, что не все налоги, которые малый и средний бизнес выплачивает государству, идут на благосостояние общества.

– Ваши клиенты – это не только прихожане?

– Нет, самые разные физические и юридические лица. Но прихожане тоже идут косяками! Для некоторых мы делаем хорошие скидки, а в некоторых случаях и вовсе помогаем бесплатно. У кого-то нет денег, а с кем-то у нас слишком хорошие отношения.

Священник и «фашистская мразь»

– Вы на всю Россию прославились как священник, который отправлял ополченцев на Донбасс и призывал «бить фашистскую мразь». Вам не обидно, что вас лишь в такой ипостаси узнала вся страна?

– Мне всё равно, тем более что свой период славы я давно пережил, когда руководил миссионерским отделом епархии. Наоборот, я рад, что эта отправка ополченцев всколыхнула информационную волну и у нас в городе заговорили о событиях в Новороссии. А потом, когда начались разборки по моему поводу, эта волна поднялась снова. Моя персона послужила дополнительным информповодом.

– Вот эти слова про «бить фашистскую мразь» – насколько это по-христиански? Это довольно агрессивная фраза.

– Нужно понимать контекст сказанных слов. Это было в преддверии 70-летия Победы. Кстати, кто-то даже подал жалобу в прокуратуру за разжигание ненависти к группе лиц под названием «фашисты». Бред! Но собирались даже возбудить дело. Это была моя личная оценка того, что происходило на Юго-Востоке Украины, в Новороссии. И моя оценка подтверждалась фактами: часть боевиков с той стороны, увы, позиционирует себя как нацисты.

Что касается агрессии, то не нужно судить о моем выступлении по одной фразе. Я говорил, чтобы люди ничего не боялись, что Господь печется о каждом из них, что он дышит и смотрит в их сердца. Я просил людей поддерживать друг друга, выражал надежду, что все вернутся живыми и здоровыми. Это не было агрессией, это было воодушевлением на то предприятие, куда они отправлялись.

Я давно общаюсь с военными, у меня пять командировок в Чечню, и уж как разговаривать с людьми, которые вроде как бы собираются повоевать, знаю.

– Это не только вас касается. Слова многих представителей Церкви сегодня звучат все более воинственно.

– Традиция воинственности у Церкви была всегда, хотя обычно она облечена в категории аллегории. Апостол Павел пишет об «обоюдоостром мече слова», «шлеме веры», «щите спасения». Вся христианская этика – воинская. Религиозная война, развязанная в Средневековье в Европе, была начата на основе протестантского понимания Священного Писания. У нас сейчас из уст спикеров действительно звучит воинская риторика. Мне она не очень нравится. Я не хочу, чтобы была развязана очередная Мировая война, о которой много говорят. Объективно она, конечно, наступит, но зачем сейчас?

– После того, как вокруг вашего участия в отправке ополченцев на Донбасс развязался скандал, правящий архиерей отстранил вас от служения. Чего в этом было больше – настоящего наказания или условности, дани обществу?

– Правящий архиерей принял то решение, которое он принял. Мы с ним обсудили это накануне. Я согласился с ним, всё прошло мягко и спокойно: и волки сыты, и овцы целы. Должен обратить внимание на разницу между распоряжением правящего архиерея и интерпретацией, которую позволила себе пресс-служба Епархии. Распоряжение звучало конкретно, спокойно и по делу. А информационное сообщение было алогичным. Прочтя его, можно было подумать, что епархия защищает фашистов, которых нельзя бить. По этому поводу много шутили, и некоторые члены епархиального совета просили меня найти слова, чтобы успокоить патриотическую общественность. Но какие я мог найти слова, если пресс-служба ошиблась? Меня наказали за дисциплинарный поступок: я публично совершил некоторые действия без благословения архиерея.

– Вы продолжаете следить за событиями на Украине?

– Конечно, каждый день. Эта тема близка мне. Некоторые мои знакомые, в том числе Роман Абражеев, до сих пор находятся там. Мы поддерживаем связь с движением «Новороссия» Игоря Ивановича Стрелкова. Здесь мы дружим с Андреем Грязновым, который руководит местным отделением «Новороссии». В нашем храме находится волонтерская служба помощи беженцам Донбасса. Мы организовали пункт сбора самых разных вещей – продуктов, одежды, предметов быта. У нас весь первый этаж храма, включая коридор, трапезную и кабинет настоятеля, забиты вещами, которые постоянно привозят и увозят. Наши женщины-волонтеры договариваются с людьми в социальных сетях, на екатеринбургских сайтах.

– Вы общаетесь с ополченцами, вернувшимися с Донбасса? Как они пережили этот опыт? С чем вернулись?

– Ехали за одним, получили другое. Ехали утверждать провозглашенную идею Новороссии, а на выходе получили олигархические псевдогосударственные образования, которые превратились в полубандитские кланы, сосущие помощь из Российской Федерации.

– Почему так получилось?

– Процессом дирижируют, управляют и смогли его загнать в это русло.

– Разумеется. Народное движение без организации ничего не стоит, а организации никакой не было. Все поверили президенту в его крутых речах февраля 2014 года. А потом оказалось, что всё это фарс и туман, и всё пошло как обычно.

– Власть в Кремле предала искренние порывы людей?

– К сожалению, это очевидно. Я беспокоюсь за тех людей, которые сидят в Кремле. В прошлом году я написал Владимиру Владимировичу письмо, в котором сказал, что беспокоюсь за его судьбу и переживаю, что его могут повесить как лидера североафриканской страны, и, к сожалению, через некоторое время даже наши прихожане не будут этому препятствовать. Потому что происходящее – это плевок в лицо народу, который вроде как поверил, что могут произойти нормальные, адекватные перемены.

– Вы писали это письмо как священник?

– Конечно, так и подписался. Я и писал от лица наших прихожан, которые примерно так и думают. Это не чтобы выделиться, пнуть президента, которого стоит скорее пожалеть. Теперь я по крайней мере могу сказать, что я сделал всё, чтобы предупредить человека. Я сделал, что мог.

– Получается, люди в Новороссии гибли, страдали, умирали – ни за что?

– Как ни за что? Торжество украинского фашизма было приостановлено. И как бы страшно ни жилось людям на тех территориях, у них не забрали ценности, которые они отстаивали: русский язык, собственную идентичность.

– А где-то произошло торжество украинского фашизма?

– На остальной территории Украины.

– В Одессе, например, – торжество фашизма?

– Там гротескная ситуация: гражданин Саакашвили, которого разыскивают в собственной стране как преступника, пытается насаждать некие идеалы социальной жизни в отдельно взятой губернии и хочет стать премьер-министром страны.

– Но гротеск – это одно, а торжество фашизма – это другое.

– Посмотрите ролики Анатолия Шария о работе совершенно упоротых СМИ Украины, которые промывают людям мозги. А огромное количество видео нацистских маршей в самых разных городах? Пытаются восстановить «величие УПА», ставят памятники господину Бандере. Это же очевидно.

– Теперь мы, по Минским соглашениям, передает контроль за границей с Россией, а значит, видимо, и саму эту территорию, Украине.

– Это будет ужасно, это будет очередной геноцид русского населения, как это было в Чечне. Из Чечни насильно выселили сотни тысяч русских, поубивали столько людей, расфигачили город Грозный и несколько районных центров. Мы там вроде бы всех победили, а дань платим. Ну нелогично. Можно сказать: «Зато никого не убивают». Но ведь убивают.

– В 2010 году вы были одним из поборников строительства храма Святой великомученицы Екатерины на площади Труда в Екатеринбурге. Тогда реализовать идею не удалось. Прошло пять лет. Оглядываясь назад, можно задуматься: какие ошибки допустили сторонники строительства, удастся ли им когда-нибудь реализовать свою идею?

– Я и сейчас остаюсь сторонником этой идеи. Собор не получилось построить по единственной причине: нынешняя городская власть против этого, и преодолеть это нет никакой возможности.

– Как вам кажется, почему она против?

– Я не знаю. Как заглянуть в душу Владимира Георгиевича Тунгусова? Это абсолютно непознаваемый субъект для меня, мы с ним не знакомы, он не друг и не враг, я просто знаю, что в этом городе ничего не делается без его позволения. Не секрет, что если нынешний губернатор не уберет Владимира Георгиевича к весне будущего года, то к осени будущего года Владимир Георгиевич уберет губернатора.

– Мне казалось, что отношения епархии и мэрии улучшились после замены архиерея. Вот, недавно подписали соглашение о выделении участков под строительство новых храмов…

– На самом деле строительство около половины из этих 20 храмов началось еще до подписания соглашения, так что не так уж городская власть и подвинулась. Объективно потребность есть: население нуждается в церковной площади. Но для Екатеринбурга 20 храмов – это ни о чем, это смешно.

– А сколько нужно?

– Активного православного населения в городе – 100-150 тысяч человек…

– Откуда вы берете эту цифру?

– В нашем маленьком храме за все время его деятельности крестилось около 9 тысяч человек. Они не могут войти в наш храм, туда помещаются 200 человек.

– Но крещеные – вовсе не обязательно значит воцерковленные. Вы же и младенцев крестите, которые вовсе не обязательно придут в церковь, когда вырастут.

– На Пасху приходят все. Даже в жизни малорелигиозного человека есть такие дни, когда он идет в церковь. Все равно он ассоциирует себя с той традицией, которую воспринял. Для этих людей нам нужен хотя бы дополнительно один квадратный метр на каждого человека. Примерно такие расчеты. Сейчас вся вместимость всех городских храмов – около 25 тысяч человек, это если всех паковать как сельдей.

– Сейчас в церковные праздники люди не вмещаются?

– Конечно, тем более что сегодня люди, особенно в городе, очень притязательны. Люди не хотят стоять в давке, толкаться. Если такой человек придет и увидит, что в храме нет места, он отправится домой и станет смотреть телевизор. У человека должен быть храм.

Именно поэтому нынешний правящий архиерей запустил программу возвращения церковных зданий. Возможно, ужаснувшись тому, что может произойти, если этот закон о реституции будет реализован, городские и областные власти пойдут на выделение новых землеотводов… Я уже пошутил, что у нас в центре города половина помещений будут принадлежать «Гринвичу», а половина – епархии. Например, в старом здании УрГЭУ находилась семинария, и там был храм. А в здании Горного университета было Епархиальное женское училище.

– Мне кажется, с приходом на пост руководителя кафедры митрополита Кирилла отношения между администрацией Екатеринбурга и епархией стали спокойнее.

– С приездом митрополита Кирилла те страсти, которые разгорелись при владыке Викентии, были купированы – просто личностью правящего архиерея. Личность это колоссальная. Но митрополит Кирилл однозначно высказывается за строительство храма святой Екатерины. Другое дело, что методы давления улицы и гнева площадей для него неприемлемы. Возможно, это правильно в современной конъюнктуре и тех отношениях, которые складываются с руководителями города и области. Думаю, когда-то вопрос с храмом всё равно будет решён.

– Исходя из ваших слов – после ухода Тунгусова?

– Это один из камней преткновения.

– Вы готовы были, будучи сторонником идеи восстановления храма, слышать разумные аргументы противников? Искать какой-то компромисс?

– После строительства «Пассажа» на площади 1905 года о каких компромиссах может идти речь?

– Но, если вам не нравится, как строили «Пассаж», зачем же поступать так же?

– Речь о том, что люди довольно быстро привыкают к объективной действительности. Это как после строительства Эйфелевой башни – все поворчали, кто-то кофе пил в ресторане при башне, потому что это было единственное место в Париже, откуда её не было видно. Но сейчас-то всё устаканилось. Так же будет и с «Пассажем»: все будут ходить в магазины, пить там кофе, и забудут, как когда-то выглядела площадь 1905 года с её сквериком.

И когда храм Екатерины будут строить – тоже будут говорить, что это плохо, что какой-нибудь строитель сорвался с лесов и разбился, что из-за строительного КАМАЗа образовалась пробка… А потом появится огромный храм, и все будут думать, что это здорово, что так всегда и было.

– Он нужен – еще один храм в центре города?

– В центре города нужен еще не один храм. Я сторонник восстановления исторического облика Екатеринбурга. Вы знаете Олега Букина? Я считаю, что если в нашем городе было бы хотя бы десять таких Букиных, много можно было бы сохранить.

– Но с тех пор, когда эти храмы существовали, город сильно поменялся. Появилось много новых зданий. Всё равно восстановление церквей не восстановит исторического облика. Может быть, восстановленные храмы в нынешнем архитектурном пространстве города не везде будут смотреться уместно?

– В Дрездене взяли и восстановили собор после бомбежек. Мы вроде бы стремимся к европейским нравам, но европейским опыт реализуем только в торгашеско-финансовой сфере. А хотелось бы и в религиозно-культурной.

– Насколько церковь готова вписывать храмы в жизнь современного города? Ведь часто звучат опасения, что стоит в центре города появиться новому храму, как начнется борьба с соседними кафе, с увеселительными заведениями? Это ведь тоже часть города.

– Вы когда-нибудь проезжали мимо нашего храма Иннокентия Московского? У нас прямо за храмом гостиница «Hilton», прости Господи, и ресторан Monk. Кстати, владыка Николай из США как раз в этом ресторане обедал. И рядом существует храм. А что такое вообще современная жизнь? Грехи-то у людей одни и те же, равно как и добродетели.

– Администрация города снова поднимает вопрос о судьбе площади 1905 года. Вы, как я понимаю, сторонник восстановления и Богоявленского собора на площади?

– Это мечта. Община нашего храма каждую Пасху ходит крестным ходом на место, где находился алтарь Богоявленского кафедрального собора. Крест, который установлен на балконе нашего храма, – это один трех крестов с Ганиной ямы, который поставили на площади 1905 года, когда нашли там захоронения. Мы вообще считаем себя притвором Богоявленского кафедрального собора. Если бы этот собор когда-нибудь получилось восстановить, было бы здорово. Но доходят слухи, что там под площадью уже спроектированы подземные переходы к новой станции метро, «Пассажу», и вероятность восстановления храма там всё меньше. Богоявленский собор очень бы украсил Екатеринбург: его архитектура была сродни Петропавловской крепости и собора святых Петра и Павла в Санкт-Петербурге. Что у нас в городе показывать-то? Храм-на-Крови только.

– Перестаньте, ну можно еще проехать мимо конструктивизма, но внутрь-то не зайдешь, что там смотреть?

– Как меняется количество верующих в Екатеринбурге? Насколько успешна миссионерская работа церкви здесь?

– Судя по нашему храму, число верующих увеличивается. На службах народ стоит битком, еженедельно крестятся десятки людей. Но самой миссионерской деятельность, как мне кажется, к сожалению, стало меньше. Вспомним 1999-2007 год: большую часть церковной повестки дня формировала Епархия. Сейчас такая повестка дня формируется её оппонентами. Обращается внимание на какие-то несоответствия, споры, на конфликты. Мы из активного наступления перешли к тихой обороне.

– Опять вы военным языком говорите.

– Я в информационном смысле. Проще самому модерировать ситуацию, чем оказываться её заложником и постоянно оправдываться.

– В чём заключалось информационное наступление?

– Вспомним работу только одного нашего миссионерского отдела. Был храм-вагон, который колесил по области (сейчас его нет). Был храм-палатка, который регулярно ездил в Чечню. Мы с фондом Язева объезжали на автомобилях дальние сёла: Валерий Афанасьевич заботился о своём электорате, а мы приезжали туда, где сто лет не было священника. Мы проводили мероприятия в домах культуры и общественных заведениях. В Екатеринбурге мы не сходили с улиц. Мы к каждому поводу придумывали какую-то информационную фишку. На площади 1905 года отмечали день памяти Михаила Круга с панихидой и трансляцией его песнопений…

– Ряду людей нравится музыкальное направление шансон. Одним из его ярких представителей как раз был Михаил Круг. Поскольку он был православного вероисповедания, почему бы в день смерти не почтить его общественным богослужением в виде панихиды? Мы поставили палатку, врубили Круга и выключали его песни только на период совершения панихид. И стояли так целый день, люди могли подойти, поставить свечку, написать записку. И таких мероприятий в неделю были штуки две-три… Многие редакторы СМИ даже давали команду журналистам перестать обращать внимание на «этих церковников», которые забивают всю информационную повестку.

– Если честно, то, что вы рассказываете, – это каким-то карнавалом попахивает.

– Ну и пусть, ну и что. В информационный голод – летом, когда нет выборов, мы использовали возможность, чтобы заявить о себе. Мы старались быть на слуху, и мне это нравилось. Сейчас количество мероприятий, которые интересны журналистам, сократилось. Они либо слишком интеллектуальные, либо сугубо церковные – типа крестного хода. К счастью, правящий архиерей умудряется привозить в епархию интереснейших людей – я благодаря ему познакомился с Маратом Мазитовичем Мусиным, еще с рядом людей. Но эти мероприятия будто бы для своих. И хотя пресс-релизы рассылаются (то Проханов приедет, то еще кто-нибудь), но широкой публике они не очень интересны.

– Мне кажется, в последнее время были две уместные акции, организованные церковью на стыке светского и духовного. Во-первых, фотовыставка к 70-летию Победы, которая была в резиденции архиерея, а во-вторых акция, которая устраивалась в день памяти жертв политических репрессий.

– Это хорошие примеры, но их мало. И почти вся работа легла исключительно на плечи правящего архиерея.

– Вы возглавляли кафедру теологии в Горном университете. Не так давно была новость о том, что ВАК присвоил теологии статус научной дисциплины. Как вообще в этой дисциплине сочетаются наука и вера?

– Инструментарий, которым пользуется богословие, – это обычный научный аппарат: верифицируемость, субъект-объект, повторяемость исследований и т.п. Изучение теологии – это не вопрос личной аскетики или реализации нравственного образа в каждом конкретном студенте. Это набор дисциплин: догматика, литургика, библеистика и так далее. Это обычные гуманитарные науки, не отличающиеся от истории, философии, культурологии и так далее.

– Зачем это нужно изучать в светских вузах?

– Таким образом епархиальное руководство и руководство вуза пытались восстановить тот мостик, который был разрушен даже не большевиками, а раньше – в синодальный период, когда светский университет старался отделиться от церковных структур. Это попытка наладить интеллектуальный, культурологический диалог между светской частью общества и церковью на уровне высшей школы. Кафедра в Горном университете – это вторая кафедра в Екатеринбурге, до этого была еще в РГППУ.

– Насколько эти специальности были востребованы?

– Эти кафедры жили, когда у специальности был заказчик, интересант – епархия. Она нуждалась в студентах, и преподаватели теологии чувствовали себя на равных с другими преподавателями. Просто у них была небольшая особенность. Вот есть у маркшейдеров особенность – а у теологов своя. И студенты то же самое – они же не отделялись от других студентов. В РГППУ они даже жили в общежитиях, со всеми студенческими прибабахами, и хорошими, и не очень. Обычную студенческую жизнь вели.

Но потом епархия потеряла интерес, и потребность в специальности рухнула. Государство хоть и пропагандирует идею, что теология – это такая же дисциплина, как и прочие, но по факту теологи кроме как церкви никому не нужны. Городским, областным, районным администрациям они не нужны.

– А почему епархия потеряла интерес?

– Во-первых, зажила полнокровной жизнью семинария. Во-вторых, появился Миссионерский институт, который перетянул одеяло на себя. Плюс возникли трения с руководством РГППУ и Горного университета. Не выдержав напряжения этих трений, епархия решила свое руководство свернуть. Впрочем, у Горного есть вторая точка опоры: там кафедра также имеет специализацию в области ислама. Это единственный такого рода проект на территории РФ, и просто так взять и закрыть его не получится.

– Наука подразумевает постоянные открытия, поиск новых истин, движение вперед. Если теология – это наука, то что сейчас происходит на её переднем краю? Какими вопросами она задаётся?

– Всё теми же: отношениями Бога и человека. К сожалению, они претерпели мало изменений со времён распятия Спасителя. Максима истины дана в откровении изначально. Задача теологии – подобрать наименее искажающие истину слова, которыми мы можем эту истину выразить. Все богословы этим и занимаются.

– Чем вы объясняете критическое, подчас ироническое отношение к РПЦ со стороны молодёжи? Откройте социальные сети – там очень много критики Патриарха, Церкви.

– Критики как раз немного. Чаще сталкиваешься с клише: «XXI век, а эти попы тут еще ползают». Мы, мол, летаем в космос, а они носятся со своими старыми идеями. Разве это критика? Это большевистские лозунги, которые разве что чуть-чуть трансформировались. А еще есть разнос сплетен по поводу грехов того или иного священника или значимого в церкви мирянина. Это то, чем интенсивно занимается протодиакон Андрей Кураев. Это связано с развитием информационного пространства и тем, что мы сами своим поведением даем повод посудачить о собственных грехах. Церковь-то тут при чём? Когда говорят, что поведение священника Владимира Зайцева на чей-то взгляд не соответствует церковному идеалу, – это проблема не церкви, а священника Владимира Зайцева. Но, к сожалению, та или иная персона часто ассоциируется с корпорацией, и по примеру одного человека судят о всём сообществе. Я с этим не согласен.

Вот еще есть клише: «попы на “Мерседесах”». Я на метро езжу.

– Но вспомните часы Патриарха. Ведь это вызывает у людей отторжение.

– Это и у меня вызывает отторжение. Опять же: пресс-служба поступила глупо, мягко говоря – лоханулась. Ребята, ну раз у Патриарха есть эти часы – ну дайте внятное объяснение, откуда они взялись, если это интересно людям. Зачем занимать позицию Пескова, который смешон в своих выдумках и отговорках?

– Вам не кажется, что Церковь имиджево страдает от чрезмерных ассоциаций с государством? Высокопоставленные иерархи Церкви воспринимаются не как пастыри, а как чиновники от веры. В том числе и Патриарх. И общее раздражение к власть имущим передается и на РПЦ.

– Нет никакого раздражения к власть имущим. Когда Сердюков получил свое последнее назначение, я опросил человек восемь своих знакомых. Семь из них вообще не вспомнили, кто это такой. Это обычные люди! Я понимаю, что Facebook возмущается, но им пользуется самый маленький сегмент нашего общества.

– Но это самый активный и довольно образованный сегмент.

– Он активен в своей маленькой луже. К сожалению, массы принимают всё подряд, что в них запихивают. А СМИ не побуждают людям думать. Мне Znak.com не нравится из-за вашей позиции относительно церкви, но вы хотя бы побуждаете людей думать. Но кто ваши читатели? Они и так думают. А надо в народ идти, как народовольцы. Будить массы.

Вся эта шумиха, в том числе вокруг Церкви, вообще не волнует огромную массу людей, которые приходят в храм, приходят крестить детей. Им важнее то, опрятен ли священник, вежлив ли он, уважителен ли к ним.

– В середине 2000-х вы были куратором «Православного студенческого братства» – довольно радикально настроенной группы верующих, которые устраивали шумные акции в Екатеринбурге. Сейчас на федеральном уровне много созвучных действий – взять какого-нибудь Дмитрия Энтео. Каким вы относитесь в такому «воинственному православию» сегодня?

– «Православное студенческое братство» не было таким уж воинственным. Его более или менее активные действия касались несчастного клуба «Клон» и торговой сети «Лидер». Сейчас ни «Клона», ни «Лидера» нет…

– А концерты Бориса Моисеева?

– С концертами Бориса Моисеева боролись все, кому не лень. И Крестовоздвиженский мужской монастырь, где отец Флавиан ложился на порог концертного зала, и Новотихвинский женский монастырь, и Миссионерский отдел. Но всё это было как-то… по-доброму. И это поддерживалось большей частью жителей города, и это было объективно понятно. Жителям Уралмаша не надо специально проповедовать, что гомосексуализм лежит вне контекста нашей культуры, как и похабная реклама. Но у нас не было ни драк, ни повреждений имущества. Были позитивные акции: проведение Дней славянской письменности и культуры, окормление больных ДЦП.

– А теперь – и драки, и повреждение имущества…

– Если заговорили про Энтео, то он мне не нравится.

– Откуда это берется, как вам кажется? Ведь все, что делают такие люди, полностью дискредитирует Церковь. А так как они очень заметны в медийном пространстве (именно благодаря своей шумливости, фриканутости), аудитория начинает воспринимать именно их как лицо православия. И кто тут захочет стать православным?

– У части людей есть запал максимализма. Чтобы эту энергию направить в нужное русло, требуется воспитание старших. В Евангелие же можно прочитать не только о том, что надо подставлять другую щеку, но и о том, как Спаситель берёт кнут и начинает махать им направо и налево. Кому-то оказываются ближе эти строчки, и он идет делать так же. Ну, пусть тогда идёт на крест.

Я не думаю, что сейчас есть место для радикализма в Церкви. Это время прошло, сейчас место осталось только для милосердия и любви. Если кому-то хочется порадикальничать – поезжайте на Донбасс, нет проблем.

– Как вам закон об оскорблении чувств верующих? Как вам кажется, чувства верующих нуждаются в особой защите?

– Закон фактически не работает, потому что сложно сформулировать сами понятия. Один из ваших коллег сейчас пытается привлечь нашего екатеринбургского клоуна, г-на Симакова, к ответственности по этому закону. Меня приглашали в СК посмотреть этот ролик (даже не подозревал, что сотрудники СК занимаются такой чепухой). Я им сказал: лучше уж возбуждайте дело по статье «Экстремизм», раз он там Порошенко обещает порезать.

Как юрист могу сказать, что закон интересен, так как в российской юриспруденции появляются нематериальные ценности, которые можно оценить и применить к ним правовые нормы. Сейчас самый востребованный вопрос – это наработанная практика по возмещению морального вреда. Но обосновать моральный вред, доказать его – это работа для квалифицированного юриста и ответственного судьи. Теперь появилась вот такая категория, но она пока интересно скорее теоретически – на практике не работает.

Есть еще один нюанс: это обоюдоострый нож. Любой сектант может заявить, что православные оскорбляют его чувства.

– Объясните, почему вообще чувства верующих нуждаются в защите? Почему в защите, например, не нуждаются эстетические чувства?

– С точки зрения государства, любая субкультура, в том числе культура верующих, нуждается в защите. Как есть закон о полиции, закон об образовании.

– Но в законе о милиции нет ничего о чувствах полиции. Это же разные вещи. Просто мне кажется, что вера должна давать человеку не слабость и нужду в защите, а, напротив, силу, уверенность. Разве не так?

– Как говорил г-н Доренко, «когда я с перепоя, мои чувства очень легко оскорбить»… Государство взяло курс на заворачивание гаек и контроле за социальной жизнью. Этот закон – один из тех, что нужны для контроля.

– Что теоретически оскорбляет чувства верующих? Фраза «Бога нет» – оскорбляет?

– Нет, это не оскорбление, а мировоззренческая позиция. Один человек думает так, а второй иначе.

– По-вашему, как далеко должно простираться влияние церкви на жизнь светского общества?

– Мне непонятна формулировка. Считаю ли я, что количество верующих должно увеличиваться? Да, считаю. Считаю ли я, что в своей социальной жизни они должны реализовывать евангельские принципы? Да. Считаю ли, что политика государства должна строиться на христианских принципах? Да.

– Считаете ли вы, что христианские принципы должны влиять на жизнь неверующих?

– Неверующим должно житься комфортно по соседству с верующими. Верующие должны создавать благоприятную атмосферу.

– Может Россия стать «православным Ираном»?

– С количеством практикующих верующих менее 3%? Нет, конечно.


www.znak.com

Смотрите так же:

  • Google adwords правила AWClub.ru - клуб любителей Google AdWords Что вы знаете о правилах Google AdWords? В сегодняшней статье хочу затронуть одну очень важную тему. Почему-то о ней забывают очень много рекламодателей AdWords. А именно, речь пойдет о […]
  • Проверить штрафы гибдд саратов Проверка штрафов гибдд по гос номеру казань Статья КоАП что мы доверяем право управления своим штраф за езду без шлема Проверка штрафов Как посмотреть свои штрафы в гаи гибдд по гос номеру казань на мотоцикле разметки проверка штраф в […]
  • 4 закона логики пример 4 закона логики пример Основные законы логики. Закон тождества. Закон непротиворечия. Закон исключенного третьего. Закон достаточного основания. Основные законы логики. В логике можно выделить четыре основных закона, которые выражают […]
  • Адрес нотариуса киев НОТАРИУС КИЕВ - НОТАРИАЛЬНАЯ КОНТОРА АВДИЕНКО Вам нужен нотариус в Киеве? Нотариальная контора Авдиенко – это предоставление всех нотариальных услуг на высоком профессиональном уровне! К вашим услугам нотариальные конторы в центре Киева и […]
  • Отзыв по гражданскому делу по исковому заявлению Отзыв на заявление В (наименование) районный (городской) суд (мировому судье (фамилия, имя, отчество) судебного участка, района) от (ответчика, третьего лица, заинтересованного лица): фамилия, имя, отчество (наименование – юридического […]
  • Сделать осаго в москве дешево Где ОСАГО дешевле Обычно автомобилисты, покупающие страховку, начинают искать варианты дешевле. В этой статье мы дадим информацию для тех, кто делает ОСАГО и хотел бы найти оптимальный по цене вариант. Для тех, кто сравнивает предложения […]